Увековечение

Проект документации и увековечения имен евреев, уничтоженных в период Шоа (Холокоста) на оккупированных территориях бывшего СССР на оккупированных территориях бывшего СССР

Дунаевцы: хроника уничтожения и спасения

Написано Белой Краснер (Рейдман) в конце 1990г.
(умерла в декабре 1994г. в Израиле)

Если  кто-то из близких знакомых узнаёт небольшой эпизод из моей жизни, то всегда мне задают один и тот же вопрос: «Как же ты осталась жива?» Право, я не знаю, что ответить, ибо чтобы рассказать о пережитом мною во время войны, нужен не час, не два. Возможно, и дня не хватит. Ведь это целая книга.

Долгие годы я скрывала пережитое, даже самым близким не могла рассказать обо всем.  Причина ясна: это грозило мне многим.

Родилась я в Дунаевцах  Хмельницкой области в 1927 г. Отец – Рейдман Лейба работал в буфете, мать ему помогала. Был у меня еще старший брат Гриша. Жили мы в среднем достатке. Я училась в школе, брат в Киевском политехническом институте. Я довоенные годы плохо помню. Запечатлелось одно: утром, когда мы просыпались, я слышала: «Данкин, гот, ди нахт ибогиганген» (идиш). (Слава Богу, ночь прошла). Мне не были понятны тогда эти слова, но когда приходили знакомые, я узнавала, что ночью арестовали одних друзей, других. Родители мне объясняли, что, наверное, они в чем-то виноваты, а если нет, так их отпустят. Я этому верила. Но никто не возвращался.

Особенно меня поразило, когда я узнала, что муж моей двоюродной сестры Каминский Эмиль застрелился. Мы все его боготворили, считая настоящим большевиком. Он занимал видный пост в Ленинграде  и вдруг… Причину       происшедшего мне не объясняли.

Годы шли. Все время чувствовалась какая-то тревога. Но мы, дети, были уверены, что все так должно быть, партия делает все, чтобы нам было хорошо, а тов. Сталин заботится о нашем счастливом детстве. Дома возмущались проходившими тогда процессами над троцкистами и их  сторонниками. Ведь их знали как истинных ленинцев, умных людей, боровшихся за советскую власть. Но все молчали, и нам велено было нигде ни словом не обмолвиться.

А дети остаются детьми. Я была отличница, активная пионерка, брат был счастлив, когда его приняли в комсомол. Лучшие ученики школы организовывали концерты, беседы, громкие читки – все это, чтобы собирать по 5 коп. для памятника Павлику Морозову.

Подходили тревожные 1939-40 г.г., но мы были уверены, что нам враги не страшны. Мы пели песню: «Если завтра война, если враг нападет, если темные силы нагрянут. Весь советский народ, как один человек, на защиту Родины встанет». А главное, что враг будет разбит на его же территории.

Июнь 1941 г. Через наш город проходят войска. Говорят о поимке шпионов.  Школьники сдают нормы на значки ПВО и ГТО. Мы были счастливы,  ибо играли. Но вот 22 июня. По радио выступает Левитан и говорит о нападении  на Советский Союз фашистской Германии. В городе паника. Объявлена мобилизация. Люди плачут, провожая близких. Только мы, дети, еще не все понимаем. Вдруг завыла сирена -  Воздушная тревога! Что делать? Куда бежать?

Мы жили в центре города. Недалеко суконная фабрика, райвоенкомат, НКВД и другие подобные организации. Через дорогу от нашего дома двухэтажное здание  -  общежитие рабочих фабрики. Таких домов в нашем местечке очень мало. И вдруг, не успели мы с мамой выбежать в сад (думали, что там спасение), услышали гул самолетов и взрывы. Одна бомба упала на территорию фабрики, а вторая в здание общежития. Это было очень страшно. Крышу нашего дома изрешетило, между стенами громадные трещины. На фабрике разбиты цеха и есть жертвы. Началась массовая эвакуация. Кто куда. На станции Дунаевцы  разбомбили эшелон, есть жертвы, но кое-кому удалось уехать. Наша семья уехала лошадьми. Доехали до местечка Виньков. Начался бой. Я ранена в руку, мама в ногу, много дунаевчан погибли. Немцы уже впереди.  Некуда деваться. Возвращаемся в Дунаевцы. Там бушуют фашисты.  В нашем доме поселился староста (из местных немцев  -  Шерер). Устроились мы на другой улице, но  ненадолго. По приказу  Гебитскомиссара все евреи должны поселиться в определенном месте, огражденном колючей проволокой. Вещи брать с собой в ограниченном количестве. И началось…

Полицаи с собаками и шомполами  охраняют гетто. Выйти за пределы можно только на работу, на которую требуют гебитскомиссариат, жандармерия, комендатура,  полиция и т. д. За малейшую провинность 25 шомполов, а если дождь, грязь, то по приказу полицейских  нужно ложиться в грязь, вставать, бегать и опять ложиться. Издевались, как могли, и кто как хотел.

В полиции служил одноклассник моего брата, который бывал у нас дома, мама ему помогала заниматься, он «дружил» с еврейскими ребятами, а потом издевался над ними хуже других. Это Василь Кугер. После войны его судили.

Брат мой, как я уже писала, учился в Киеве. Их институт был эвакуирован в Ташкент. Это спасло его. Немцы каждый день требовали от юденрата золото, драгоценности. В случае невыполнения приказа, брали заложников и грозили погромом.

Жизнь в гетто стала невозможной. Те, кто шли на работу, временами приносили немного пищи, но если попадались, были избиты, а еду, которую они меняли за последние вещи, отбирали. В гетто началась эпидемия тифа. Лекарств не было. Изоляторов не было. Пищи не было. Люди умирали, как мухи.

Так жили до апреля 1942 г. На рассвете гетто было окружено карательным отрядом и полицейскими.  Начали выгонять евреев из домов и повели на территорию МТС. Там начался отбор. Тех, которые имели специальность и нужны были еще немцам для работы, отделили от остальных. Куда повели их, никто не мог понять.

Накануне вечером в городе было большое несчастье. Взяли утром на работу 12 -15  молодых ребят. Вечером они не возвратились. Когда утром вышли из домов, увидели: ребята были повешены на электрических столбах. Потом мы узнали, что их повесили, чтобы никто не знал, что немцы делали. А делали они вот что. До революции за городом, в  селе Демянковцы находились выработанные шахты. Ребят заставили открыть вход в шахты. Туда и повели женщин, стариков, детей. У входа всех заставляли раздеваться наголо и бросаться вниз. Шахта была битком забита людьми. Тогда вход был взорван и завален камнями. Люди просто задохнулись.

Когда после войны в Дунаевцы приехала правительственная комиссия, которую возглавлял брат Кагановича, вход в шахту был  открыт. И люди сидели там с детьми на руках, как живые.

Оставшиеся в живых (в том числе я и мои родители) ничего об этом не знали. Только позже начали просачиваться слухи о случившемся от местного населения.

Жизнь продолжалась дальше. Все ждали вестей с фронта, ждали Мессию. Даже маленькие дети спрашивали: «Когда придет Машиях».  Но пока, увы!... грабили, били, морили голодом, убивали. Как-то вечером, в ноябре месяце,  пригнали группу людей. Это были остатки жителей Миньковца, Макова и других местечек вокруг Дунаевец. Мы понимали, что наши дни сочтены.

У моего отца был родной брат  в Тель-Авиве. Мы должны были тоже выехать, но в Киеве нам отказали. И вот папу вызвал староста и сказал, что через «Красный Крест» прибыла телеграмма из Тель-Авива, где интересуются, жива ли наша семья и сообщалось, что брат мой жив, он в Ташкенте. Сообщение о брате нас обрадовало, но дать ответ, что мы живы, отец отказался, ибо знал, что завтра нас уже может не быть.

Только после войны я узнала от брата, что староста сам ответил, что мы живы. Тучи все сгущались. У фашистов была такая тенденция: перед советскими праздниками или еврейскими религиозными – устраивать погром.  Это было 19 октября 1943 г. Мама заболела тифом. Положение ужасное. В город прибывает все больше войск СС и карательные отряды. Я была в саду, где проходила граница гетто. Одета легко (как возле дома). Меня позвал папа, дал мне немного оккупационных марок и сказал: «Сними свои латы (так евреи называли желтые нашивки на спине и на груди) и уходи отсюда». Я растерялась. Куда идти? Мама больная. Но отец поднял проволоку и сказал: «Пока никто не видит, уходи, иди в наш дом, тебя примет соседка Лида». И я ушла…ушла в неизвестность.

Соседка побоялась меня пустить, ибо в большей части нашего дома жил староста. Там всегда бывали немцы. А  сын старосты, который был большим «другом» еврейских ребят, стал настоящим извергом. Кроме того, был издан приказ, что у кого найдут скрывающихся евреев, будет расстреляна вся семья. Но все-таки она была порядочная женщина. Муж ее был офицер Советской Армии. Она меня пожалела и велела полезть на чердак в сарае.  За двор она не отвечает, в случае чего, я сама туда залезла.

Конец октября на Украине холодный. Идет дождь, сыро, но я сижу всю ночь. Утром я услышала шум,  крики, выстрелы. Я уже поняла, что случилось. Что мне делать? Бежать к родным? Там же и все родственники, их дети? Но Лида меня не пустила. Уговорила подождать. Мне все стало ясно: я оторвана от всех. Оставаться на чердаке стало опасно, и Лида предложила перейти мне в другое место. Наш дом находился в глубине двора, а спереди выходил на улицу большой дом  -  здание бывшей сберкассы. Там темень, пустота, бегают мыши, крысы. Есть ход на чердак. Когда стемнело, я перебралась на чердак. Было холодно, мои ноги, одетые в тонкие чулочки и туфельки, начали мерзнуть. Мать Люды дала мне какое-то тонкое серое одеяло, я им укуталась и сидела всю ночь.

Утром услышала опять крик. Осторожно выглянула в окошко и увидела что-то страшное.  Жандармы вместе с полицаями с автоматами и пистолетами гонят большущую колонну евреев. Крик, плач женщин и детей, молодые буквально на себе  тащат стариков. Каждый раз избиение. Больные падают, и их пристреливают. И вдруг … я увидела, как папа держит за руку маму. Она еле переставляет ноги. Рядом тетя с двумя детьми, мамин брат с дочерью, зятем и двумя мальчиками, а я стою, как каменная, и не двигаюсь.

Я хотела, чтобы родители хотя бы подняли глаза в мою сторону. Ведь они знали, что я в этом дворе, но они даже не повернулись в эту сторону, чтобы ничем не выдать меня. Я рвала на себе все, выла, как собака, но ничем помочь не могла. Через некоторое время были слышны выстрелы, и наступила тишина.

Вдруг я услышала знакомый голос: «Ловите его, он туда побежал». Когда я выглянула, увидела как моя соученица, соседка Зося Завальская помогала гнаться за мальчиком. Его травили, как зайца, а потом выстрел  и стон.    Этого описать невозможно, это может понять лишь человек, переживший это. Так наступил вечер. Уже стемнело, и я услышала, что кто-то поднимается на чердак, стал в проеме и говорит: «А может быть тут  жид прячется». Я быстро подлезла под  стропила крыши, накрылась  одеялом  и сижу. Какая-то женщина вылезла на чердак, постояла и ушла.

На рассвете под окошко подошла моя соседка и три раза кашлянула. Это был сигнал, что я должна сойти с чердака. Таким способом мне доставляли пищу, но теперь она мне сказала, что в этом доме будет склад для одежды убитых, и мне нужно немедленно уходить. Хочу сойти вниз и не могу. Ноги не слушаются. На четвереньках я спускаюсь и выясняется, что я отморозила ноги, пальцы распухли, сильно болят. Эта женщина (к сожалению, я не помню их фамилию, ибо они поселились у нас уже во время войны) принесла мне старые ботинки, положила туда кусочки меха и так я  вышла из этого здания.

Но куда идти? Я вспомнила, что в одном селе у моих родителей были знакомые. Лида взялась меня туда провести долиной, чтобы не встречать людей. Я пришла к этим людям (Хихловским). Мать и дочь меня приняли и спрятали в каком-то сарае, почти без стен, засыпанном снегом. А вечером пришли и сказали, что я должна уйти, ибо у них живет сын из Донбасса, когда он узнал обо мне, он захотел пойти в полицию и заявить. Они еле его уговорили  не трогать меня.

И вот я опять в пути, но уже одна. Иду и боюсь кого- нибудь  встретить, ибо уже светло на дворе, а меня многие знают. Когда я проживала недалеко от гетто, то видела, что двери дома, где мы жили, висят на петлях, окна выбиты, у дверей валяется мебель. Но меня это уже не волновало. Я уже знала, что моих дорогих родителей нет в живых.

Я шла дальше. Куда деваться. Зашла к знакомым. Они разрешили мне побыть на чердаке до вечера, а дальше…  Пошла к доктору Румянцеву, я дружила с его дочерью, он знал моих родителей. Но его жена мне предложила покушать и уходить. Пошла к соседям моей бабушки, мы там оставили вещи, и я хотела что-то взять. Думала, что за вещи кто-то пустит ночевать, но они меня увидели и спрятались.  На улице темень. Ни зги не видать. Вдруг идет мужчина. Я его сразу узнала – это полицейский. Я смело прохожу мимо него, но он остановился и говорит: «А ну иди сюда». Я остолбенела, но взяла  себя в руки и сказала: «Это вы ко мне?» Он глянул и сказал : «А я думал, что поймал жидовку» и ушел.  Минут 10 я не могла двинуться с места. Но тут я вспомнила Иру, тетку моей подруги, которая эвакуировалась. Она жила за городом в Червоне село. Так называли это место. Я пошла туда. Несмотря на темень, я нашла дом. Эта  семья жила бедно. Они решили, что у меня есть деньги, золото и приняли меня. Я находилась у них на русской печке две недели. Нужно было сидеть, скрючившись, ибо ноги не помещались, а там все время бегали соседские дети.

Как-то пришел с работы хозяин (он работал на маслозаводе) и сказал, что румыны  не убивают евреев, но как туда добраться. И предлагает мне, чтобы я ему уплатила, он меня доведет до Днестра, а там граница с Румынией. А у меня ничего нет.  Когда стемнело, я опять пошла к людям, у которых были наши вещи. В этот раз мне повезло. Некоторые вещи они мне возвратили. Но куда идти? Хозяин мне сказал, что на заводе работает шурин бывшей секретаря Райкома Комсомола, которую я хорошо знала, а ее шурин родом из Старой Ушицы, где протекает Днестр. Узнав  фамилию и имя шурина, кое-что из его биографии, я 14-летняя девчонка, решаюсь пойти в Старую Ушицу.

Хозяин меня немного проводил, ибо было очень много людей на дороге (было воскресенье, базарный день), а, подходя к городу, вернулся. Меня начал догонять какой-то мужчина. Он мне сразу сказал, что знает кто я. Начал преследовать, но уже стало темнеть, и я прыгнула в ров и зарылась в снег. Он бегал, искал меня, но не нашел. Я поняла, что мне нужно успеть уйти подальше от этого места. И действительно, когда стало совсем светло, я спряталась за холм и увидела на том месте, где я была вчера, много людей. Они искали, кричали, но я ушла еще дальше.

В снегу я просидела до вечера и начала спускаться в село. Меня остановил мужчина и сказал, что понимает, куда я иду. Он ведал свинофермой. Мне он сказал зайти за перегородку и ждать там ночи, и он мне поможет перебраться через Днестр, но я должна ему отдать все вещи, которые у меня еще остались. Я конечно согласилась.  Поздно вечером он пришел и сказал, чтобы я прислушивалась, не слышно ли скрипа шагов шедших по снегу пограничников на румынской стороне. Было тихо, и я побежала. Взошла луна,  было видно, что река не полностью замерзла, много полыней, и в любую минуту я могу провалиться. Но я благополучно взобралась на берег и пошла к дому, где горел свет, рискуя попасть в лапы пограничников. 

Но мне повезло. Двери открыла женщина. Она меня впустила  дом. Спросила, куда мне нужно. Вот тут-то и началась моя «биография». Я назвала себя Ольгой Арсенюк. Рассказала, что у меня в Старой Ушице умерла мать, я жила у тетки. Она относилась ко мне плохо, и я решила перейти границу и жить у дяди (папиного брата). О нем я узнала  случайно у этой женщины, когда она назвала свою фамилию.   Она мне сказала, что в Яноуце  живет Арсенюк, он родом из  Старой Ушицы. В этих местах он жил еще при румынах. Он очень богат и мне будет у него хорошо. На второй день она мне указала дорогу через лес, чтобы меня никто не видел, и я добралась в дом «дяди». Очень хорошо запомнила, что это были дни наступления в Сталинграде. И румыны, и немцы были в трауре. Я представилась «тете», ибо «дяди» в доме не было. Я видела, что это заядлые контры, у них во дворе три дома, много скота.  Она позвала сына с невесткой, пошепталась с ними и сказала мне идти за ней.

На улице уже темнело, я не видела, куда она меня ведет, и очутилась в полицейском участке. Итак, я арестована. Меня допрашивали, я рассказывала все ту же историю. И меня этапом начинают отправлять в Черновцы на суд за переход границы. Много мне пришлось пережить по дороге. Ведь меня жандармы передавали с одного участка в другой. Привели в Черновцы. Что делать? Что говорить? Как будто сам Бог мне говорил, как себя вести. Опять допрос. Я, изможденная от голода, с отмороженными ногами, месяцами не мытая, не переодетая имела очень жалкий вид. Меня повели к следователю, и я начинаю ему рассказывать о себе,  что у меня умерла мать, тетка относилась ко мне плохо, а тут у меня родственники, и я хочу к ним.

Но мне сказали, что тут оставаться нельзя и  эти родственники меня не хотят и они должны меня передать назад к немцам в Старую  Ушицу. Я поняла, что песенка моя спета. Это конец. Опять этапом меня ведут к границе, но Днестр уже растаял. Румынские пограничники через рупор вызвали немецких пограничников на лодке и меня увезли в Новую Ушицу, там мне сразу заявили, что я юда и завтра меня расстреляют. У меня была мысль бежать, бросится в колодец, но я понимала, что это ни к чему.

И я начала немцам рассказывать другую  историю, все наоборот. Мол, я с Яноуц, там у меня умерла мать, тетка издевается надо мной, и я обманула румын, и они передали меня сюда. В Старой Ушице у меня родственники, я хочу к ним. Как мне поверили - я не знаю. Правда, случайно, один полицейский спросил меня, как звали мою мать, и я, не задумываясь, сказала: Мария. После обеда он пришел и сказал, что его мать знала нашу семью, и она подтвердила, что мать моя была Мария. Решили меня повезти в  Старую   Ушицу. Позвали «родственников». Они подтвердили, что за Днестром у них дядя, но меня они не знают. Все-таки они согласились взять меня временно (пока выяснят) к себе. А я дала подписку, что никуда не удеру.

Положение мое ужасно. Во-первых, они имеют связь с другим берегом (ибо занимались контрабандой), а во-вторых, в любой день может приехать их брат из Дунаевец и меня узнать.  Но я не растерялась. Пошла к старосте и попросила работу, ибо мне нужны талоны на питание в столовую. Старостой был бывший учитель Белоконь. Он меня принял довольно подозрительно, вызывал свидетелей, но все-таки устроил уборщицей в парикмахерскую. Жила я у «родственницы» Даши – женщины легкого поведения. Каждую ночь она принимала немцев, и мне было очень трудно выкручиваться. Я пряталfсь за печкой, между стенкой и печкой и не могла пошевельнуться, пока немцы не уходили.

Я все время думала, какой найти выход из этого положения. Однажды я набирала в колодце воду для мытья полов. В парикмахерской полно людей. И я вижу - идет прямо ко мне тот мужчина, что преследовал меня по пути в   Старую   Ушицу. Он от радости даже вскрикнул. Вот, мол, какая находка! За пойманного еврея можно было получить корову. Я потихоньку прошла в коридор, а затем через «черный ход» вышла в соседский двор. Я слыхала, как он зовет меня, объясняет что-то собравшимся людям, но я влезла в стог сена и не шелохнулась. Вышла я оттуда, когда было совсем темно. Ключ от парикмахерской был у меня (запасной), я прошла туда (конечно, рискуя). Но ведь этот бандит не знал, что я там работала. Убрала и уже собиралась потушить свет и уйти, как открылась дверь,  и вошел немец – комендант по сельскому хозяйству в Старой  Ушице. Я окаменела. Стою и смотрю на него. Он поинтересовался, где мастера, что я тут делаю и т. д. Я ему отвечала на корявом немецком языке. Мама моя хорошо знала немецкий язык.  Она его изучала в гимназии до революции и меня немного обучила. Когда он поинтересовался, откуда я знаю немного немецкий, я его уверила, что в советских школах  изучали этот язык. Ему это очень понравилось, и он мне предлагает поехать с ним к нему домой в Германию. Он едет в отпуск, и на днях будет эшелон с угнанными украинскими ребятами, и я смогу поехать с ними. Я поняла, что это единственное мое спасение и согласилась. В Каменец - Подольске  он взял еще двух украинок для работ в Германии в семье городского коменданта. На сборном пункте собрали много сотен украинцев, поляков. Территория была ограждена колючей проволокой, чтобы никто не удрал. У меня в ушах еще долго звучали крики ребят, родителей, родных. Многие знали, что уже никогда не увидятся.

Итак, я еду в Германию. В дороге одна мысль: удрать к партизанам  в Польше. Но, увы! Охрана сильнейшая, а где партизаны неизвестно.  Сначала мы поехали к коменданту Каменец-Подольска. У него работали целыми семьями поляки. Кормили их плохо, били. Что ж, бесплатная рабочая сила. Потом я и девушка из-под Каменец -Подольска – Вера поехали к нашему хозяину. Хозяйничал на ферме сын нашего коменданта. Отец – Отто Бельц, поехал на Украину грабить и богатеть, а сын – Вальтер Бельц вел хозяйство. Была у него молодая жена из Гитлерюгенд, змея ужасная.У нее была девочка 3 лет, а позже родился мальчик. Жили они в Остмарк, вблизи гор. Барселя, область Клопенбург, Ланд Ольденбург. Веру отдали знакомому фермеру, а  здесь я осталась одна.

Когда началась война, мне было 14 лет. Жили мы всегда в городе. Я боялась подойти к корове или лошади. Я не знала, где бурьян, а где растение. А тут нужно доить 15 коров, кормить их и телят из бутылки с соской, вывозить из-под них навоз. Обрабатывать поля картофеля, моркови, буряка и т. д. А главное заготовлять корм на зиму и до самой весны рвать на поле кормовую капусту, репу. Это для витаминов скоту. Были свиньи  и свиноматки, которым нужно было варить и таскать ведрами еду. Я всему научилась, но к вечеру падала мертвой.

Но это еще не все. Ведь страх, что меня разоблачат, все не проходил. Я не спала ночами. Особенно, когда к хозяину  приезжали гости в форме СС, я была уверена, что это за мной. Кроме того, в других селах рядом работали советские люди, угнанные на работу. Каждую минуту меня мог кто-то узнать. И был такой случай: собрались рабочие в воскресенье. И я узнала женщину из Дунаевец. У меня чуть сердце не оборвалось. Я нашла причину и ушла. Она смотрела на меня, но не могла поверить, что это я. В общем, жизни у меня не было.

Самым тяжелым трудом для меня было добывание торфа. В тех местах топят только торфом. Каждый хозяин имеет свой участок, где он копает торф. Эта работа начинается в начале марта. Земля еще холодная, а торф весь  залит водой. Хозяин выкапывал плиты, а я складывала их на тачку (а эти плиты такие тяжелые, что еле отрываешь их от воды) и по проложенной из ямы доске я выкатывала тачку наверх, чтобы плиты сушились.

Обуви  не было. Единственную пару жалеешь, что бы можно было куда-то выйти. И так, босая, с распухшими, отмороженными ногами (еще в Дунаевцах на чердаке) я с утра до вечера заготовляла торф. Ночью ноги разламываются от боли, пальцы колет, как иголками. Только согреешь их немного, уже крик: «Ольга! Ауфштейн» (Вставать!) И все начинается сначала. Нужно быть справедливой  и сказать, что мои хозяева были еще не из худших. Меня никто не бил, кормили неплохо. На праздники хозяйка (старуха) давала мне поношенное платье или блузочку. Мне пришлось видеть, в каких ужасных условиях работали «Ост». Такой знак носили все из России, и так их и называли. Много людей умирало, гибли от бомбежек (особенно те, кто работал на заводах).

Однажды мои хозяева ушли в гости, и я включила радиоприемник и услышала на русском языке, что русские войска вошли в Черновцы. Это был незабываемый момент! Значит, наши наступают, и немцы терпят поражение. С тех пор я стала узнавать новости на фронте, а потом стало известно, что должен открыться второй фронт. Только тогда появилась у меня надежда выжить. Вдруг мы услышали канонаду. Хозяин мне сказал, что наступают с нашей стороны американцы, канадцы. Предела нашему счастью не было. Начали гнать военнопленных с мест наступления. Мне удалось спрятать летчика (капитана) и солдата. Я рисковала, но мне очень хотелось хоть чем-то  помочь таким же несчастным, какой была я. Я прятала их на сеновале, а когда охрана обыскивала дома, я перевела их на большую поляну, где выращивали траву для подстилки скоту.

В одно прекрасное апрельское утро я услышала стрельбу. Не думая об опасности, я выбежала во двор. Я видела воздушный бой, мины рвались у нашего дома, но мне уже не было страшно. Хозяин выбежал и загнал меня в дом. 

Через пару часов в наше село вошли канадские войска. Их сопровождали русские, украинцы, поляки, французы, голландцы. Это был самый радостный день в жизни этих людей. Еще неделю мы работали у хозяев, а потом военные нам сказали, что война окончена. Германия капитулировала. Об этом мы узнали 10 мая 1945 г.

Боже мой! Разве можно передать все это. Потом собрали всех работников и распределили по лагерям соответственно странам, из которых они прибыли.

Русских отправили вначале на сборный пункт, а потом в Фюрстенберге передали представителям Советской Армии. Мы все должны были пройти через КГБ. Когда меня вызвали, я начала рассказывать свою выдуманную историю, ибо мне же пришлось жить с людьми, которые ненавидели евреев. Но не сдержалась. Я подумала: «Ведь я еду домой. У меня там брат, тетя. Если тут будут издеваться, так мне уже не страшно. Я хочу носить свою настоящую фамилию, имя, национальность».  И я начала рассказывать следователю все, как было. Он предложил мне все написать. Я написала. Я чувствовала, что кому-то уже стало известно обо мне, но мне было безразлично. Скорее бы домой!

Однажды, пришел ко мне в барак адъютант коменданта города и сказал взять все, что у меня есть  и идти с ним. Я не согласилась. Решила ничего не брать, но пойти узнать, в чем дело. Когда я зашла в кабинет, кроме коменданта, там были майор и капитан. Комендант вышел, и вдруг я услышала слова  майора: «А идиш кинд» (еврейский ребенок). Мои слезы невозможно было остановить. Меня еле успокоили. Майор, главный венеролог Армии, москвич, Леонид Давидович Марьяновский, а капитан – одессит, врач (фамилию не помню). Майор меня уже не оставил среди этих антисемитов, забрал к себе в госпиталь. Оттуда я написала письмо в Дунаевцы. Мне ответили, что брат жив, приезжал, и ему сказали, что я и родители погибли, но адрес он оставил знакомым. Больше оставаться в Германии я была не в силах.  Майор узнал, что будет эшелон в Россию, и он помог мне уехать в санитарном вагоне.

В Дунаевцах уже была моя подруга с матерью. Они вернулись из эвакуации и взяли меня к себе, ибо наш дом хоть и остался целым, но был занят. Потом вызвали брата. Он работал инженером на авиационном заводе в Запорожье. Ему завод дал комнату, и я уехала к нему.  Там я пошла в 8 класс. Учиться было трудно после всего пережитого, не было учебников. Кроме того, меня долго мучили  во сне кошмары. Это продолжалось несколько лет: то за мной гонятся, то я прячусь, то стреляют. Мне приходилось брата будить, а потом уже муж будил меня, так я со сна кричала.

В Одессу вернулись наши родственники (мамин дядя). Когда они узнали, что я жива, они написали мне очень теплое письмо и пригласили с братом приехать к ним. Ведь мне нужно учиться, получить специальность. И мы переехали в Одессу. Я училась в технологическом  техникуме, потом в учительском институте. Вскоре вышла замуж за демобилизованного офицера, студента 4-го курса пединститута Краснера Льва Исааковича. Послевоенные годы  были трудными. Нам посылал посылки дядя из Тель-Авива, родственники из Америки. Родилась у нас дочь -  Мирра, а через два года сын Исаак. У нас была хорошая семья. Дети учились отлично. Я решила не останавливаться на пол-пути и окончила библиотечный техникум, а потом пединститут. Муж тоже окончил пединститут. Когда в Тель-Авиве умер дядя (а раньше бабушка - мать папы), тетя осталась одна. Детей у них не было. Она очень просила нас приехать, но мы многого не понимали и даже боялись думать об этом. В последнем письме она писала, что взяла в дом сироту, ибо одна жить не может. Вскоре ее не стало. Жила она по ул. Шенкин №13.

Прошло время. Многое изменилось в России. Постепенно евреи начали понимать, где их место. Мы решили уехать. Но меня постигло большое горе.  В период оформления документов буквально в течение 15 минут от инфаркта скончался муж. Дети решили, что я должна ехать с семьей сына, а дочь с семьей (она жила в Одессе) поставит отцу памятник  и тоже приедет.

Мы живем в Бат–Яме с 22 августа 1990 года по ул. Соколов №3,кв . 2 (Арлозоров 40/7). Внуки ходят в школу, сын с невесткой начинают занятия в ульпане, хотя изучали язык в Союзе и кое-что уже знают. Я думаю пойти учить язык в ульпане с 21-го октября.

В начале  декабря ждем дочь с семьей. Из Одессы вырваться труднее. Живем надеждой, что все будет хорошо, а главное будем все вместе.

Я все это написала, ибо за все годы не могла о пережитом рассказать ни детям, ни внукам. Сразу слезы, сердечные приступы. И писать мне не легко. Но пусть они, а может быть, и их дети знают, что пережили люди и лишь только потому, что они евреи.

Самиздат. Ответ  Эренбурга Алигер

На ваш вопрос ответить не умея,
Я вам скажу: нам беды суждены.
Мы виноваты в том, что мы евреи,
Мы виноваты в том, что мы умны.
Мы виноваты в том, что наши дети
Стремятся к знаниям, к мудрости живой.
И в том, что мы рассеяны по свету
И не имеем родины своей.
И сотен тысяч жизней не жалея,
Прошли бои достойные легенд.
Чтоб после слышать: «Это же
Евреи, которые в тылу сражались за Ташкент».
Чтоб после мук и пыток Освенцима,
Кто потерял там совесть всю и стыд
Кто потерял там близких и любимых
Услышать вновь: « Вас мало били, жид».
Мы виноваты в том, что мы евреи,
Что наша вера в основе многих вер,
Но я горжусь, и вовсе не жалею,
Что я еврей, товарищ Алигер.

  • Facebook
  • YouTube
  • Twitter
  • Instagram
  • Pinterest
  • Blog
Проект имен
на других языках:


עברית | English