Единственный памятник

В Пантеоне имен знаменитого иерусалимского мемориала Яд Вашем – чернейшие, как зияние и амнезия, полки. На некоторых из них – папки с документами, так называемыми свидетельскими листами, в коих приводятся имена, занятия, возрасты, места исчезновения тех, кто оказался в неисчислимом ряду сгинувших и погибших. Довоенные, будничные, расслабленные и вполне благополучные лица, выхваченные профессиональными или же непрофессиональными фотографами, плавают здесь же под освещенным куполом. Невозможно смотреть на тех, кто покуда не знает о предстоящем, – но нам-то известно о грядущем сокрушительном и всеобщем предательстве, о нагроможденных курганах из трупов, о беспрецедентной массовости человекоубийства, когда перейдены все пределы, а жертвы беззащитны, безмолвны. Пустующие полки, а таких большинство, свидетельствуют о тех, кого до сих пор не вспомнили, и кто бесследно сгинул в астрономической коллективности, остался в безымянной толпе.

Музей Яд Вашем собирает имена погибших в Катастрофе евреев начиная с середины 50-х, – с этой целью раздаются свидетельские листы, заполняемые родственниками и знакомыми, теми, кто по прямой или по касательной был задет произошедшим, собираются документы, записки – собственно, другой возможности нет. Приведу пример (он жесток, но и тема жестока): в Яд Вашем были переданы списки погибших из двух деревень Днепропетровского региона вместе с фотографиями и свидетельствами. Вот содержание одного из них: «Я, Савовска Мария Гавриловна, 1918 года рождения, жительница села Новозлатополь Гуляйпольского района Запорожской области, подтверждаю, что осенью 1941 года я своими глазами видела, как свозили со всего Новозлатопольского района евреев на бричках и грабах, расстреливали и кидали в яму. То была страшная трагедия. Крики было слышно на все село. Людей заставляли бить палками в ведра, чтобы заглушить крик.»

В одной только Украине – более 1,5 млн. жертв, при этом лишь треть имен увековечена, важность же и необходимость увековечения может быть подтверждена простыми и убийственными примерами. Нам ничего не говорит статистика, всасывающая в свои жадные раструбы тысячи и миллионы расстрелянных и сожженных, но стоит взять список и прочесть имена («Альтгауз П., жена и восемь детей»; «Нинбург И., Нинбург С. и трое детей», «Перлов Л., Перлова С. и пятеро детей»), как сразу возникает  индивидуальная трагедия. Не говорю уже о том, что увековечение и сбор имен необходимы по той причине, что у исчезнувших нет и уже не будет другого памятника.

В мае прошлого года был начат новый проект по сбору и увековечению имен евреев, погибших в Катастрофе на оккупированных территориях бывшего СССР. Проект возглавляет Борис Мафцир (в прошлом – генеральный директор Министерства абсорбции), успевший за последние полгода объездить Украину, Белоруссию, Молдову, дабы лично встретиться с представителями еврейских общин. Предлагаем вниманию читателей беседу с руководителем проекта, обращающимся с настоятельной просьбой ко всем и каждому попытаться вспомнить и назвать имена, отправив личные свидетельства по следующему адресу – почтовый ящик 98102, Яд Вашем, Иерусалим, Борису Мафциру.

– Предыстория проекта была для меня неожиданной, хотя темой этой я и раньше занимался, снял около 40 фильмов о Катастрофе, и к тому же работал с Яд Вашем в качестве консультанта по кино– и видео-материалам, – говорит Борис Мафцир. – Но тут вдруг меня пригласили для консультации, связанной с очень неожиданной для меня темой – документацией имен, и вот тогда я впервые узнал, что в анналах музея, в зале памяти, хранится всего четвертая часть имен тех, кто погибли во время Катастрофы в СССР.  К счастью, появился израильский спонсор, Йоси Холландер (он занимается  хай-теком), согласившийся выделить определенную сумму на эту тематику.

– Возникает естественный вопрос, – а почему собрано так мало имен?

– Ответ жесткий и очень простой; прежде всего – советская власть не признавала Катастрофу. Судьба «Черной книги» В. Гроссмана и И. Эренбурга, набор которой был рассыпан, – это, собственно, судьба памяти каждого из нас, и эта память просто исчезла. Вы знаете, я сам к сионизму пришел через Румбулу – а в Румбульском лесу, напомню, были в свое время убиты 26 тыс. евреев. В 1964 году я впервые увидел братские могилы, затем  я прочел книгу воспоминаний рижанки, портнихи Фриды Михельсон «Я пережила Румбулу», собранную и отредактированную Давидом Зильберманом, ну а далее были встречи на квартирах, разговоры, и все это – подпольно. Потом все вроде бы стало доступно, но к этому времени уже успели уйти два поколения. Следовало бы отметить еще одно явление – три четверти советских евреев уехали из страны  в течение нескольких лет, и потому вся память оказалась разбросана.

Ныне Яд Вашем решил всерьез заняться документацией имен, – но тем, кто остался в живых и кому было во время войны восемь, десять, двенадцать лет, сегодня уже под восемьдесят, взрослых же свидетелей, к сожалению, практически не осталось.

На мой взгляд, единственный путь для сбора свидетельств связан с подключением к делу тех, кто уже работает на местах – сотрудников Джойнта, Сохнута, Натива, местных организаций, ведь нет никакой возможности и никакого смысла создавать новую сеть эмиссаров.

Работа началась с мая прошлого года, – первым делом я отправился на Украину, где погибло более 1,5 млн. евреев, затем  в Белоруссию, Молдову. Вообще говоря, самые страшные потери – в Львовской области, там погибли почти все, ведь речь шла о первых днях войны, и люди оттуда не успевали уехать; цифры просто жуткие.

Естественно, я старался объездить крупные города, – ведь все места посетить невозможно;  побывал в Киеве, Виннице, Житомире, Ивано-Франковске, Хмельницком, Черновцах, Львове, Днепропетровске, Никополе, в Кривом Роге, Кишиневе, Бендерах, Тирасполе, Одессе, Николаеве, Херсоне, Москве, Петербурге, Минске, Витебске, Бобруйске, Могилеве, Гомеле, Гродно. Всюду общался с представителями еврейских общин, – на сегодняшний день я, быть может, самый крупный специалист по названным мной городам, причем осведомлен во всех жизненных сферах, знаю, что там делают Джойнт, Сохнут и т.д. Что же касается непосредственных результатов, то мы получили, я думаю, где-то 30 тыс. имен, часть из них – в свидетельских листах, часть – в различных списках, которые собираются на местах.

Между прочим, оказалось, что историография Катастрофы очень развита – лично мне это было неизвестно. В Одессе, Николаеве, Херсоне, Киеве, Бобруйске, Витебске, Львове, Харькове, Днепропетровске, Дубоссарах обнаружилось очень много  людей, собирающих по крупицам сведения о погибших. К примеру, я получил от раввина из Ивано-Франковска 650 имен, внесенных в компьютер – а в общей сложности у него хранится в записках 5 тысяч имен; и так во многих местах. Меня, кстати, в этой связи часто спрашивают – сколько имен я хочу собрать, и я даю простой, и, может быть, не очень дипломатичный ответ: меня не беспокоит количество, моя цель совершенно другая – чтобы каждый, кто помнит, мог заполнить анкету.

Я многократно убеждался в том, что практически нет выходцев из СССР, в семье которых не оказалось бы погибших; таким образом, речь идет о памяти каждого из нас. Но люди не заполняли свидетельские листы, почти никто не придавал этому значения, – то же самое, кстати, происходило со мной. Я не знал, к примеру, как звали мою бабушку (я сейчас говорю о семье моей мамы), мне было неизвестно, сколько братьев и сестер было у матери. Я знал имена только двоих – маминого брата (меня назвали в его честь), и одной сестры, которой удалось спастись; ее дочь, моя двоюродная сестра, сейчас живет в Беэр-Шеве. Но братьев и сестер было пятеро, и остальные погибли в начале войны, – в дальнейшем, уже в Риге, мне удалось заполучить домовую книгу 20-х годов, и оттуда я о них узнал.

Посему ныне я как рыбак – забрасываю свои сети,  хотя и на суше; списки – так списки, свидетельские листы – так свидетельские листы. Интернет в данном случае не работает – старшее поколение им, понятно, не пользуется, потому я пришел к простому решению – дал свои координаты, номер почтового ящика, и сразу стал получать письма.

– Вы объездили множество городов, много общались, и вместо статистики обезличенных жизнесмертий перед вами возникали люди с их трагическими историями.

– Два или три раза я был на грани срыва; признаться, очень нелегко об этом вспоминать. Мы выехали из Днепропетровска, приехали в Запорожье, и в тот же день были в Никополе и в Кривом Роге. И вот – Никополь, такой относительно небольшой промышленный город, не особенно впечатляющий. Мы приехали в местное подразделение благотворительной организации Хесед, а там собралось человек двадцать. Я начал рассказывать о проекте, а после моего выступления встала одна очень пожилая женщина (ей, наверное, лет 85), и спрашивает: как я могу увековечить свою семью? Выяснилось, что ее  родных бросили живьем в шахту; она очень спокойно об этом рассказывала и перечисляла – вот моя бабушка, мой дедушка, моя мама, мой папа, мои братья. После нее встала еще одна женщина, жительница одной из деревень этого же района; ее близких на ее глазах привязали к лошадям, и они были разорваны на части. Ну что я могу сказать, – вот такие истории, это уже не цифры, не статистика.

Второй случай связан с Ивано-Франковском, куда я приехал уже после солидной дороги – Винница, Хмельницкий. В Ивано-Франковске очень маленькая, тесная община; люди нас ждали, многие спрашивали  – «а где вы были раньше?». Там на встрече тоже встал один ветеран, местный бизнесмен, и начал рассказывать про свою семью; хронологически это было до Никополя, географически – места разные, а история – та же самая. После этого я узнал от раввина Моше Колесника, что он собирает записки с именами, – у него уже скопилось 5 тысяч таких записок.

Я, кажется, не упомянул, что был еще в Хмельнике, Шаргороде, Тульчине –  в Тульчине, около Винницы, тоже произошла памятная встреча. Один представитель местной еврейской общины рассказал, как он в восьмилетнем возрасте попал в лагерь Печора, в котором погибли 9 тыс. человек. Он выжил благодаря тому, что пел свадебные, праздничные и хвалебные песни – его жалели и давали ему хлеб, и это позволило ему прокормить мать, у которой отнялись ноги (ей еще не было тридцати лет). Лагерь был расположен в усадьбе Потоцких, и этот человек водил меня по шикарному парку, хотя сегодня, конечно, это уже остатки былой роскоши. В само здание лагеря мы не зашли, поскольку его ремонтировали, но контраст между пасторалью и услышанной историей очень запомнился.

Должен вам сказать, что, когда я в 1990 году снимал фильм о евреях Риги, и человек, ухаживавший за братскими могилами в Румбуле, сидел на могиле и рассказывал, как пришли немцы, у меня не было ощущения личной трагической интимности. Ну а сейчас,  куда я ни попадал, это ощущение возникало.

Вот в Харькове я познакомился с Ларисой Воловик, у нее в двух крошечных комнатах – история катастрофы харьковских евреев. Она меня повезла в Дробицкий Яр, где с декабря 1941 по январь 1942 были расстреляны 15 тыс. человек. Ныне в Дробицком Яру установлен громаднейший памятник, внутри – поминальная комната, на стенах которой высечены имена, все выглядит очень недраматично.

Вообще говоря, все места похожи друг на друга. В какой-то момент (кажется, в Черновцах) я впервые почувствовал, что у меня буквально крыша поехала – такая была интенсивность, одно, второе, третье место, Хмельницкий, Ивано-Франковск, Черновцы. Этого оказалось слишком много, и даже рассказывать не могу, все истории – это колодцы, это люди, разорванные лошадьми, утопленные в Днепре, Днестре, в озере.

Ну а последняя история, о которой я бы хотел упомянуть, произошла в Киеве, на вечере, посвященном памяти израильского композитора, уроженца Минска Аарона Гурова, расстрелянного арабскими снайперами по дороге домой. Вечер проводился в филармонии, в очень красивом зале, мне дали буквально пять минут, чтобы я выступил с проектом, потом – перерыв. В перерыве ко мне обратилась билетерша, сказала, что ее коллега боится ко мне подойти, она сидит в углу и плачет. Я подошел к этой пожилой женщине, и она мне говорит: «Сейчас я вас слышала, и, вы знаете, я столько лет молчала, а сейчас хочу все вам сказать. Когда я была маленькой девочкой – мне было восемь лет – у меня на глазах расстреляли семью моих соседей, мать и троих детей, но один ребенок, очевидно, успел удрать. Он явился мне во сне три месяца назад и сказал – ты должна рассказать о том, что было. И вот теперь вы здесь появились». Конечно, эта женщина тут же заполнила свидетельские листы, ей было известно все – имена, адрес, когда и как все произошло. В общем, есть этому начало, но я не знаю, будет ли конец.

– Каков ваш дальнейший маршрут? Предполагаете ли вы отправиться в Литву, Латвию, Эстонию, где, по некоторым данным, были уничтожены чуть ли не 90% евреев?

– Как я вам уже говорил, самые страшные потери – все же в Львовской области, а из Латвии, Литвы люди успевали уехать -  немцы туда вошли в конце июня, в июле, а в Эстонию – немного позже. Но, в принципе, я сейчас еду в Вильнюс и в Ригу, потом займусь русскоязычной общиной Америки – начну с Нью-Йорка, Чикаго, там будет больший упор на прессу и Интернет. Вообще говоря, Нью-Йорк – это 350 тыс. выходцев из бывшего Союза, поболее, чем во всей России и на всей Украине.

Далее в планах – крымская община с ее особенными историями (Симферополь, Евпатория, Керчь, Севастополь), затем – южная Россия, Ростов, Ставрополь, Краснодар, Майкоп, и параллельно – Смоленск, Брянск, Курск, Воронеж; меня интересует также  Германия. Я намереваюсь объездить все названные места до сентября, чтобы собрать первые материалы и подготовить нечто вроде презентации.

В Израиле, кстати говоря, система другая – это точечная работа, здесь свидетельские листы распространяются через книжные магазины, дома оле, библиотеки. Что же касается прессы, то тут главная беда – одноразовость, вся эта тема быстро нагревается и быстро остывает, по принципу микроволновки; между тем очень важно поддерживать  к ней интерес.

Ну а самое главное – чтобы каждый действительно вспомнил, восстановил исчезнувшие имена, и вот мне бы хотелось через вашу газету обратиться к людям с просьбой, чтобы они писали, заполняли свидетельские листы, отправляли их по моему адресу, в Яд Вашем; это очень важно, речь идет о нашей коллективной памяти.

Беседовала Ирина Солганик